Мода как предчувствие: может ли фасон юбок предсказать начало войны

Перед войной каблуки становятся выше, а талии — уже: есть такое распространенное утверждение. Неоднократно замечено, что покрой одежды, стиль, особенно женский — тончайший барометр общественных перемен, «дуновение эпохи». Но в новом веке всё не так однозначно. Исследователи считают, что мода действительно способна предсказать появление общественных волнений или, допустим, правление Трампа. Но она же сегодня перестаёт быть диктатором и впервые указывает человеку «путь к себе».

фото: Мельникова Елена/Агентство «Москва»

От Наполеона до Трампа: мода делает историю

Веками считалось, что мода — тема, определённо, легкомысленная. Ленты, иголки, булавки, тесьма… Анализировать это — то же самое, что искать проку в бомбоньерке. Однако пытливые умы усматривали связь между широкими мужскими панталонами и высокой религиозностью в Испании XVII века. Или параллели между ампиром, завышенной талией, как у Мадам Рекамье, и политикой Наполеона.

Однако стремительный отсчёт для смены стилей, модных эпох и вех, как и систематическое изучение одежды, аксессуаров с научной точки зрения, стартовало в XX веке. И былое увлечение пижонов и кокеток, о котором Оскар Уайльд сказал: «Человек должен либо быть произведением искусства, либо носить его на себе», принялись изучать разными научными методами.

Отечественный историк, социолог и антрополог Борис Поршнев рассматривал моду как «дуновение в потоке истории». Немецкий же социолог Рене Кениг назвал моду «универсальным, формирующим принципом цивилизации и человеческого общества». А французский философ Ролан Барт в работе «Система моды» и вовсе представил её «непосредственно как Закон». Самодовлеющую силу: «Каждый год мода разрушает то, что только что обожала, и обожает то, что только что разрушила».

В разные годы разные научные школы приписывали моде капиталистические принципы, называли религией «праздного класса» и даже упоминали «особую роль сноба» в модных веяниях. И в то же время думали, что «история одежды — это история протестов». Или, как пишет современный социолог Людмила Ялтина, моду следует воспринимать как «чуткий индикатор социальных изменений».

больше того — иногда стиль работает на опережение. Одним из хрестоматийных примеров таких предвестий сейчас называют появление в 2014 году «не-стиля» от французского бренда Vetements. Вместо привычной подиумной эстетики дизайнеры показали простые вещи — худи, пуховики и джинсы. Критик Vogue Сьюзи Менкес впоследствии назвала этот показ «революцией». Она акцентировала внимание на том, что тренд на упрощение возник ещё до разгула «политики популизма» и «нового народничества». После грянул Brexit в Британии, движение Беппе Грилло в Италии (и BLM в США, бунты во Франции, в Сербии и других странах).

Полярным движением остаётся Эстетика Balmain и его музы Ким Кардашьян, с их нарочитой, кричащей роскошью для богатых и знаменитых. Такой , по мнению модного обозревателя, не только «противопоставил себя „не-стилю“ (и продолжает это делать), но и „предвосхитил стиль и риторику Дональда Трампа“».

Другая группа исследователей за океаном сосредоточилась на так называемом «консервативном повороте» и также усмотрела связь с модой. Дескать, сначала в соцсетях распространились тренды «old money» (старые деньги), «tradwife» (традиционная жена), а ещё «clean look» (опрятный образ). И все они прозвучали «тихим криком» об усилении праворадикальных настроений в обществе. Американцам вторят в Испании: издание El País пишет, что мода, эволюционировавшая от «тихой роскоши» до «платьев пастушки», не просто так, она предвосхитила антифеминистский поворот в обществе. При этом fashion-тренды не просто отражали, а предвещали смену общественных настроений задолго до того, как изменения проявились в реальности.

Так оно или нет, сложно сказать, если перемены происходят здесь и сейчас. «Лицом к лицу лица не увидать», — полагал отечественный большой модник из крестьянской среды Сергей Есенин. Но есть, по крайней мере, три исторических примера того, как мода перегнала, а то и определила время.

Деловой женский костюм 1920–30-х годов явился следствием событий Первой мировой войны. И конечно, смена стиля, покроя, да и вообще всего облика женщины была вызвана новой функциональностью. Дамы и барышни массово перестали сидеть дома, а вместо этого заняли рабочие места погибших на фронте мужчин. Принялись ходить в офисы, стоять у станка, водить автомобили и обеспечивать себя самостоятельно.

Старая мода с давящими корсетами и пышными юбками стала не просто неудобной, а нефункциональной. Но не будем забывать, что провозвестник новой элегантности Коко Шанель начала создавать простые и практичные модели для активной жизни женщин в начале 1910-х годов. Она совершила революцию, не только сняв корсет и отказавшись от пышных «наворотов» в костюме, но и адаптировала для дам элементы мужского гардероба — твидовый жакет, простой крой, брюки. Одежда стала практическим инструментом для жизни, где у женщин появились работа, права и публичная роль. И до всего этого Шанель и дизайнеры новой волны додумались ещё в начале нового века.

Схожая история «на минималках» повторилась в 1980-х с пиджаками и подплечниками, «властным стилем» в одежде. Многие и до сих пор недоумевают — что это были за огромные плечи атлета у женщин (иногда и с погонами ещё), откуда взялись? Восьмидесятые вошли в историю как power dressing («одежда силы»), мужская мода тоже была агрессивной. Что до прекрасных дам, впервые в те годы они начали занимать кресла боссов в международных компаниях. И «джедаи» со своим радаром новизны уловили это. Костюмы с широкой линией плеч создавали Ив Сен-Лоран, Клод Монтана, Джорджо Армани. Согласно статистике, пик популярности силуэта пришёлся на годы, когда число работающих женщин выросло на 27%. А метафора «разбить стеклянный потолок», что означает получать равные доходы за одну и ту же работу (1986), стала главным лозунгом эпохи.

И пример номер три: многие убеждены, что сначала грянула «сексуальная революция», а затем возникла мини-юбка. А вот и наоборот. Юбка, конечно, неуверенно ползла вверх ещё в 1920-х, когда модницы-«гарсонки» носили короткую длину, чуть закрывающую колено как знамя освобождения (ещё и чулки вниз закатывали). Но настоящая изобретательница мини, дизайнер Мэри Куант, представила коротенькую юбочку в 1962 году. И мини стала не только символом для бунтующей молодёжи, но и визуальным проявлением сексуальной революции. И, заметим, провозвестницей распространения противозачаточных таблеток. Но эти события разворачивались уже с середины 1960-х.

Как комиссарши в кожанках эволюционировали в «челночниц»

У нашей страны, идущей собственной поступью, и модная история, конечно, отличается. По большей части внешний облик наших граждан долго регламентировался идеологией (а позднее — вещевым дефицитом). К последним годам советской власти «шмотки» в советском обществе выступали маркером социального статуса, прямо как штаны в известной антиутопии «Кин-дза-дза». Но дошло до этого не сразу.

После революции 1917 года мода была объявлена «буржуазным пережитком». Однако с введением НЭПа (1921) в стране появилась прослойка деловых людей, ставших основными потребителями моды ар-деко и декаданса, в несколько сатирическом их прочтении. Стремление к мехам и шелкам «как при царском режиме» натыкалось не только на кое-как одетых пролетариев, но и на конструктивистов, стремившихся создать рациональный «соцкостюм» для нового человека.

Оглядываясь на прошлый век, раннесоветская эпоха предстает интересным, уникальным явлением. Даже эстетически: исследователи пишут про «самый драматичный момент» в истории русской моды. На улицах «было всё»: от комиссарш, позаимствовавших свои кожанки от первых военных авиаторов и шофёров времён Первой мировой войны (этой одежды было много на военных складах, поэтому она получила столь массовое употребление). Грубая фактура и мужской крой, да ещё красная косынка были, несомненно, также «одеждой силы», если не сказать насилия. И тут же нэпмановское стремление к ар-деко, «дорогой и солидной красивости». Её Эстетика проявлялась в геометричных орнаментах, ярких тканях, заметных аксессуарах вроде бус до пупа, что должно было компенсировать окружающую серость. Нэпманши носили платья с заниженной талией, короткие пальто или шубки-ротонды, короткие стрижки «гарсон». Они заказывали наряды у частных портных, копируя западные образцы. Но, подобно Эллочке-Людоедочке, не всегда удачно, ведь многие из них были выходцами из низов и слабо разбирались в искусстве. Официальная пропаганда этим пользовалась, яростно клеймя «мещанством» их стиль.

Третий, наименее заметный пласт (ибо чревато) составляли «бывшие», из дворянства и интеллигенции. Многие из этих девушек и женщин стали лишенками, то есть не получали продуктовые карточки и социальные выплаты, не могли работать и учиться в престижных местах, не могли жить в крупных городах или в столице. И они перешивали, перелицовывали сохранившиеся вещи, всё ещё поддерживая стиль Серебряного века. Роскошь былого (кружева, шёлк, корсеты) в таких семьях часто соседствовала с заплатами и предельной нуждой.

Удивительно, что на таком пёстром фоне в 1920-х работало много интересных художников и дизайнеров. От бывшей поставщицы императорского двора Надежды Ламановой, которая теперь разрабатывала простые и практичные модели одежды из дешёвых тканей (ситец, бумазея). Потом переключилась на театральные костюмы. До молодых и «заряженных» создателей агиттекстиля, футуризма в одежде. Знаковым проявлением идеологии в моде в эти годы стала Индустриализации в повседневность.

Но не только рисунками, но и силуэтно. Художницы-конструктивистки Варвара Степанова и Любовь Попова хотели «сконструировать» внешний облик человека будущего. Рационального в труде и… лишённого пола. Как соавторы, они разрабатывали «прозодежду» (производственную одежду) как универсальную форму для строителя социализма. Считается, что эти художницы заложили основы советского дизайна ткани и подхода к конструированию спецодежды.

Александра Экстер, которую помнят как дизайнера костюмов для фантастического фильма «Аэлита» (1924), мечтала проложить мостик между авангардом и реальностью. Как художник журнала «Ателье», Экстер создавала многослойные композиции из парчи и шёлка в духе ар-деко, но в сочетании с чёткими, геометричными футуристичными линиями.

И автор «Рабочего и колхозницы» Вера Мухина в 1920-х была модельером, соавтором великой Ламановой. вместе они выпустили альбом «Искусство в быту» (1925). Мухина рисовала эскизы для моделей Ламановой, которые синтезировали практичность и народные мотивы. Эта коллекция принесла советской моде Гран-при на Парижской выставке 1925 года. Традиция была продолжена племянницей и ученицей Ламановой, Надеждой Макаровой, ещё одной «выпускницей» журнала «Ателье», Евгенией Прибыльской. В свою очередь, их ученицей была мастер «наколки», то есть драпировки ткани и создания образцов прямо на манекене, Фёкла Гореленкова.

В сталинские времена весь этот поиск сменил «большой стиль». Выразителем тяги к «зажиточной», или хотя бы сытой действительности стала не только знаменитая кулинарная Микояновская книга, дома с псевдоитальянской «классикой», но и элегантные костюмы сложного кроя, которые представали на женах наркомов, дипломатов, на Любови Орловой. Массовую тягу к прекрасному после окончания войны удовлетворяла «трофейная мода» и одежда, вывезенная из Европы. Кстати, для силуэта 1930–50-х также были характерны выраженные плечи с подплечниками. Именно в те годы насаждался образ женщины-работницы, и конечно, большой приток женского труда и на селе, и в городах случился после войны.

После смерти Сталина, на фоне относительной либерализации возник феномен стиляг — стихийный молодёжный протест против единообразия в одежде и музыке. Их легендарные яркие костюмы и узкие брюки, высокие «коки» и ботинки на «манной каше» у молодых людей были не просто модой, а формой мирного диссидентства. Стиляг сменили «советские битники» эпохи «оттепели», впрочем, ненадолго. Эпоха «застоя» и относительного нефтяного достатка у советской державы породила Спрос на импортные товары. Удовлетворявшийся в основном через фарцовщиков и «чёрный рынок». Модная и качественная «фирма» стала маркером социального статуса, показателем и доступа к «запретному» западному образу жизни.

Почти через 100 лет история, как и положено, возвратилась как фарс. Комиссарские кожанки сменились кожаными турецкими куртками, френчи — малиновыми пиджаками. Бой-бабы нового века не подались в политику, а стали «челночницами», баерами «старого типа». Мода опять расслоилась, как это было в 1920-х: от демонстративной роскоши «новых русских» до одежды с вьетнамских рынков большинства. Смена стилей в очередной раз оказалась не эволюцией вкуса, а отражением политических и экономических «поворотов руля»: от утопии к мифу, от изоляции к «оттепели» и, наконец, от дефицита к рынку.

Оверсайз против «анатомической выставки»

Интересно, что после всего этого в нашей стране путь от эклектики, если не сказать винегрета 1990-х, к всеобщему «гламуру» занял всего 10 лет. Что по историческим меркам даже не полшажочка. От такого «визуального шума», как джинсовые штаны-«бананы» или «трубы», куртки-«варёнки», кожаные косухи, спортивные костюмы Adidas, ангорские кофты и «дольчики», до показухи нефтяного бума с демонстрацией статуса через одежду.

Стилисты, да и очевидцы вспоминают нашу эпоху «Великого Гэтсби». Большие, видные логотипы на одежде, микроскопические юбки, «километровые» каблуки, литры автозагара, леопардовый принт, голые животы и стразы в неожиданных местах. большой стиль «тучных нулевых», который был, скорее всего, гипертрофированной реакцией людей на пережитый когда-то дефицит.

Хотя и во всём мире царило похожее безумие. Эпоха стиля Y2K и McBling стали апофеозом показного потребления в новом веке. А опознавательными его символами — логотипы, розовые велюровые костюмы, кроп-топы и стразы. По мнению Vogue, этот стиль был «побочным продуктом политических и экономических трудностей» прошлого. А его конец совпал с кризисом 2008 года.

Если сейчас открыть соцсети, то можно обнаружить, что часть наших сограждан, как мужчин, так и женщин, ностальгирует по «женственным нулевым». Многие из комментаторов тоскуют по коротким облегающим юбкам, лосинам и топам, платьям в облипку. А оглядываешься — сплошной оверсайз. Молодёжь словно спряталась в мешковатую одежду и радовать чей-то взгляд на улице явно не собирается.

— Да, есть такие жалобы, приходится слышать, — говорит семейный психолог Марьяна Разумовская. — Почему-то ещё оверсайз, внешний вид почти без косметики, обувь на плоском ходу ассоциируют с тем, что девушки ленятся, не «следят за собой». Но мне кажется, что стиль улиц, который мы видим сейчас, говорит об освобождении и психологическом комфорте. Если «нулевые» — это была сплошная самопрезентация, анатомическая выставка тела, то оверсайз воспринимается как «убежище». В мире, полном тревог, одежда становится психологической защитой, а не вывеской или «броней». Недовольство такой эстетикой («где каблуки и юбочки?») — реакция на то, что женщины перестали носить одежду ради чужого взгляда. При этом на выход, в клуб, на выпускной они «вполне себе» наряжаются, просто возрастные критики там не бывают. А в целом, унисекс и оверсайз стирают границы между «мужским» и «женским», что для нового поколения естественно.

— Если вспомнить о том, в каких отношениях состоят война, мода и мир, их нельзя воспринимать линейно, — говорит исследователь дореволюционного быта, историк Илья Малиновский. — Были тренды на гиперженственность, довоенная кабаре-Эстетика в Берлине 1930-х годов, послевоенный New look от Диор. Но после Первой мировой воцарилась андрогинная мода. Так что мне тоже кажется, что оверсайз, простые покрои в одежде — это прежде всего усталость от всяких сложностей, «путь к себе».

Кстати, в таких обсуждениях часто вижу вопрос о том, откуда «этот оверсайз» вообще взялся? Тут легко ответить — от японских дизайнеров. Понятно, что они не изобрели свободную одежду, объёмные пальто и плащи, нательные рубашки, народную одежду носили всегда. Вспомним хоть дафлкот (его родоначальником был польский костюм), или килт, кимоно или крылатку. Но дизайнеры, как Ёдзи Ямамото или Ри Кавакубо, уловили тренд.

Популярность оверсайза вызвана новым стремлением в отказе от внешней оценки посторонних людей. человек не хочет «быть измеренным одеждой». Это не просто модное высказывание, а смена общественного договора. От «посмотрите на меня» — к «мне удобно».

Источник